Вверх страницы

Вниз страницы
Вверх страницы
Вниз страницы

MusicalRoom

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » MusicalRoom » Интервью » Про Rammstein


Про Rammstein

Сообщений 21 страница 23 из 23

21

Интервью с Рихардом для RockHard (№ 256 от 20.08.2008)

20.08.2008

Рихард Круспе
Rammstein, Emigrate

Рихард Круспе, неутомимый творец, ежедневно упражняется в написании музыки. Сейчас он одновременно работает над новым альбомом для Rammstein и вторым альбомом Emigrate. Для нашего интервью музыкант уделил немного времени и рассказал множество интересностей о себе.

Для начала расскажи, в какой среде ты вырос?

До семнадцати лет я жил в крошечной деревушке Вайсен (Weisen). У меня было замечательное, милое детство: природа, собак и кошек полный дом, большая семья, брат и сестрёнка. А потом всё пошло наперекосяк: мои родители развелись. Отец исчез из моей жизни, а я сам очень скоро оказался в Шверине, в доме моего отчима, с которым я не мог поладить. Любой конфликт между нами перерастал в побой. Порой мне приходилось оставаться на ночь у друга или, ещё хуже, спать на скамейках в парке, а полиция тем временем рыскала по городу в поисках меня. Когда же мне представилась возможность уехать куда-нибудь из города на учёбу, я не преминул ею воспользоваться, и отбыл из Шверина в город Хагенау (Hagenau). Кроме огромной армейской базы там, в сущности, ничего больше и не было, делать было нечего, и я от скуки занялся гитарой: играл два года к ряду в любой свободный момент. Оглядываясь назад, я вынужден признать, что при всём недопонимании, что было между мной и отчимом, он смог привить мне одну очень важную для музыканта черту: дисциплинированность. Сочинять надо каждый день, не расслабляясь – для меня это очень важно.

Где тебе нравится жить?

Сейчас я разрываюсь между Берлином и Нью-Йорком, и мне нравится так жить. Нью-Йорк питает меня своей безумной энергией. А вот отношения с Берлином у меня всегда были сложные. Это очень холодный, мрачный город; помню, когда я приехал в Берлин впервые, я был поражён этим. Сейчас, слава богу, что-то изменилось – думаю, это связанно с появлением в восточной части города турок. Хотя любое смешение национальностей даёт такой позитивный результат. Жить становится веселее. А вообще, мне бы хотелось пожить в Кейптауне: там с одной стороны горы, с другой - два океана. Мне кажется, там очень открытые и дружелюбные люди, и солнце светит как-то по-особому, так, как я люблю. Я бы сто лет там жил и каждый вечер смотрел бы на закат.

В школе ты был весельчаком или драчуном?

Я был невыносимым хулиганом в школе – это точно!

Часто дрался?

Это да! Между десятью и четырнадцатью годами я часто попадал в ситуации, когда... ну… нужно было защищаться. Когда я стал заниматься борьбой, меня научили управлять агрессией и злобой. Я тренировался пять дней в неделю, а на выходных у меня были соревнования. К сожалению, я был слишком неуправляемым, для победы не хватало терпения. Я как Тайсон – просто хотел одолеть противника физически.

А родители тобой гордятся?

Думаю, мой настоящий отец очень мной гордится. Матери всегда хотелось, чтобы я занялся чем-то другим, но сейчас всё ок: она не против того, что я зарабатываю на жизнь музыкой. Главное тут уже не то, чем я занимаюсь, а то, что моё дело меня прославило. Для послевоенного поколения, к которому относятся мои родители, самой важной стороной этого вопроса является, конечно, материальная.

А что именно для тебя значат деньги?

Ну, по большому счёту, деньги – это всего лишь возможность быть свободным и заниматься тем, чем хочется. Для меня деньги – это независимость. Хотя, конечно, к хорошему быстро привыкаешь: к некоторой роскоши, особому стилю жизни… Когда я заработал первые большие деньги с Rammstein, я думал: «Во он – рай на земле! И больше чем есть у меня в данный момент, мне не нужно». Сейчас, когда я живу на два дома, на два города, и часто летаю с места на место, мне нужно гораздо больше денег, чем тогда.

Как ты для себя определяешь, что такое успех?

Успех можно понимать по-разному. Я получил много положительных отзывов об Emigrate, продажи сольного альбома тоже довольно высоки, он вышел в Америке и даже в Австралии, и я могу назвать это успехом. Но по сравнению с миллионами проданных пластинок Rammstein, успех Emigrate – это ничто.

Расскажи о своей самой ужасной работе?

Хуже всего было работать мойщиком окон, потому что я страшно боюсь высоты (смеётся). Два года я работал дальнобойщиком, но после аварии у меня отобрали права. Тогда фирма, нанявшая меня, решила, что раз так, то я буду мыть окна на Шверинской телебашне – ужас! Мне ничего не оставалось, как забрать свои манатки и сказать «See you later!».
Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, я продавал самодельную обувь. Сам делал тапки и продавал их потом. Слава богу, хоть руки у меня растут из нужного места, да и к тому же, когда голод берёт за горло, я становлюсь неожиданно изобретательным.
Кроме этого я в молодости учился на повара, но это слишком тяжёлый труд для меня. И дело даже не в замкнутости кухни, не в том, что ты целый день вертишься в одиночестве, а ещё и в том, что постоянно находишься в духоте и жару, которые идут от раскалённой плиты.

Ну, я бы не сказал, что раммштайновская пиротехника прохладнее…

Ну да! (смеётся) Вообще, по-моему, у кулинарии и музыки много общего. Я всегда готовлю не по рецептам. Просто хватаю всё, что есть и стараюсь сделать что-нибудь вкусненькое. Правда, иногда некоторые ингредиенты оказываются не очень сочитаемыми, но это тоже поправимо. Нужно просто запоминать, что к чему, и через некоторое время у тебя сам собой выработается что-то вроде инстинкта. Точно так же всё происходит, когда сочиняешь музыку.

Чем бы ты занялся, если бы перестал быть музыкантом?

Хм, хороший вопрос! Я бы, наверное, продюссировал какую-нибудь группу – занимался бы музыкой по ту сторону сцены. Ещё я с удовольствием пишу и размышляю. Думаю, из меня бы получился неплохой сценарист.

А сыграть ты бы смог? Есть ли у тебя какая-нибудь роль на примете, которую бы ты сыграл?

Я безумно люблю двух кино персонажей: Таксиста* и Леона. А кроме того мне по душе гангстерские фильмы, вроде «Славных парней» и «Бешенных псов».

То есть твой персонаж – это скорее отшельник или злодей, нежели супер-герой, так?

Точно! Они интереснее и глубже. После съёмок эротической сцены для клипа, я могу представить себе даже, как бы я играл в картине ту же роль, что была в клипе. Перед съёмками я себе места не находил, очень переживал, но вот мы начали снимать, и чем дольше мы работали, тем больше мне всё это нравилось. Но прошу заметить: это эротика, а не порнография!

А ты бы разделся для “Playgirl”?

Сейчас уже вряд ли (смеётся). Думаю, да и раньше я бы этого не сделал. Дома я часто хожу голый, но я не настолько эксгибиционист, чтобы раздеться для такого журнала.

Значит, дома ты ходишь голый…

Да, и мне кажется, в этом есть что-то восточно-германское. Когда в моей Нью-Йоркской квартире зазвонил дверной звонок, и я открыл входную дверь, стоя перед ней нагишом (это было утром, я лежал в постели со своей женой), она была просто шокирована этим. Непристойный восточный немец и щепетильная американка – столкновение миров! (смеётся)

Ты самовлюблён?

К сожалению, да. Мне хотелось бы научиться здраво себя оценивать, поскольку моё тщеславие действует на меня разрушающе. Но я работаю над собой, и с годами даже наблюдаю сдвиги с мёртвой точки: по крайней мере, старость учит смиряться с самим собой, с физическим дряхлением…

Но ведь теоретически можно избежать этого «примирения», воспользовавшись услугами хирурга. Или пластика не для тебя?

Нет, это определённо не для меня, но против пластической хирургии я ничего не имею. Если ты несчастлив в своём теле, и операция способна принести тебе удовлетворение, то почему бы и нет. Хотя, тут очень сложно удержаться и не переборщить (это же касается и любителей татуировок). В конце концов тело с имплантантами всегда выглядит немного странно.

О странностях: расскажи-ка о своём самом безумном поступке.

Самый безумный поступок в моей жизни сделал не я, а моя женщина. На второй день нашего знакомства она ответила «да» на предложение выйти за меня замуж. Но это уже история…

А какие женщины тебе нравятся, кто твой идеал?

Ну, у меня, как почти у всех людей, есть свой, вполне конкретный, идеал. В любых отношениях важно, чтобы человек тебе подходил, и чтобы помогал двигаться вперёд, совершенствоваться. Ты инстинктивно ищешь человека, способного на конкретную помощь тебе. Чтобы отношения складывались правильно, важно ещё соблюдать равновесие между страстью и дружбой – если что-то перевесит, отношения могут разбиться.

А что ты думаешь о группис?

Ну, это часть реальности. Общение звёзд и группис напоминают игру. Конечно, на самом деле никаких отношений между группис и звездами быть не может, всё это лишь иллюзия, но её нельзя разрушать. Лично меня группис не привлекают по одной причине: я привык сам добиваться женщины. Но в их безумном любовании звездой есть что-то чарующее…

Веришь в бога?

Верю, но по-своему, не так, как это подразумевает церковный канон. Я верю в божественную справедливость. Ещё я немного по-женски отношусь к астрологии, особенно когда дело касается оценки новых людей. Естественно, в гороскопы и прочую ерунду я не верю. Астрология, хоть и не наука сама по себе, но подчиняется всё-таки законам математики, там всё высчитывается, и с числами не поспоришь. А в глупости со знаками зодиака, которые можно найти в любом еженедельнике с программой передач, я не верю.

Смог бы прожить без телевизора?

Нет! У меня в Нью-Йоркской квартире в спальне стоит огромный проектор, и я больше всего люблю валяться в постели, курить и смотреть кино. Это единственное, кроме секса, конечно, что позволяет мне забыть обо всём на свете.

То есть читать ты не любишь?

Раньше я очень много читал, но сейчас, честно говоря, одолевает лень. Даже в самолёте я предпочитаю книжке большой экран. Просто для меня это привлекательней. Но, несмотря на это, сейчас я читаю с удовольствием «Нью-Йоркскую трилогию» Пола Остера.

Какое изобретение человечества, по-твоему, самое важное?

Каждая эпоха приносит свои великие открытия и изобретения. Наше принесло интернет –
Это, наверное, самое важное изобретение. До этого самым важным (на мой взгляд) было изобретение электричества, поскольку благодаря нему появился и искусственные свет и телевидение и, конечно, моя электрогитара.

Если бы тебе дали машину времени, куда бы ты отправился?

Наверное, во времена рыцарей-меченосцев. Я бы с радость побыл бы тамплиером веке эдак в одиннадцатом. Это очень притягательный для меня момент истории, и я много о нём знаю, поэтому проблема выбора места и времени для путешествия для меня не стоит. Да и потом, мне безумно хотелось бы почувствовать, как и чем жили люди в те времена, почувствовать ту жизнь.

У тебя есть фобии?

Как я уже говорил, я боюсь высоты, а ещё я боюсь змей.

Когда ты в последний раз плакал?

Поймали вы меня! Проблема в том, что я не умею плакать. Это не очень хорошо, поскольку слёзы помогают избавиться от страдания. Может быть, поэтому музыка так важна для меня: она за место слёз спасает меня от горя.

Примечания:

*Герой фильма «Taxi Driver» Мартина Скорсезе, которого играет Роберт Де Ниро.

Marcus Schleutermann
RockHard No. 256

// Перевод DSHF //
с http://rammstein.ru/intervyu-s-rihardom … 82008.html

0

22

Интервью с Флаке для "Spiegel Online" (18. 02. 2008)

Мне не хватает ГДР

Sex Pistols по Вест-радио, панк-концерты и литры пива: так в восьмидесятые на задворках ГДР расцветал панк-рок. В то время Флаке, клавишник Rammstein, был в самой гуще событий. Со своей тогдашней группой Feeling B он создал и выпустил практически первый в ГДР панк-альбом.

Флаке, чьё настоящее имя Кристиан Лоренц, родился в 1966 году в восточном Берлине. С 1994 года он клавишник группы Rammstein. В 1983 он, вдохновившись записями Sex Pistols и Stooges, организовал с тремя своими друзьями группу Feeling B, одну из самых популярных панк-команд в ГДР. Их анархический настрой и абсурдные тексты были настолько популярны, что в 1989 году они получили право записать альбом на официальном музыкальном лейбле ГДР – Amiga, и стали тем самым первой панк-группой, получившей подобное право.

Недавно Флаке откопал старые записи Feeling B и выпустил альбом под названием «grün & blau»: CD и книгу с историей группы. Сегодня он рассказал нам, каково это было – играть панк-рок в ГДР.

Иногда люди задают мне вопрос: возможно ли было подросткам в ГДР достать себе записи западных музыкантов. На самом деле можно было: в начале восьмидесятых как раз сложилась такая ситуация, что молодёжь могла втихаря слушать панк.

Раз в неделю по Вест-радио выходила в эфир программа английского ведущего Джона Пила (John Peel). Слушать её было нашей святой обязанностью. А потом появились передатчики радио западного Берлина и RIAS 2, тоже западной радиостанции, где каждый вечер играли рок. То, что крутили на наших, ГДР-овских радиостанциях, никто не слушал. Я, во всяком случае, не помню никого, кто бы слушал Ostradio.

Мои самые хорошие воспоминания о тогдашнем панк-роке связанны с вечеринками: там, конечно, не было никаких ди-джеев, мы даже слова такого не знали. Мы просто устраивали праздник в чьей-то квартире, заводили кассеты с любимой музыкой, иногда пускали целый альбом без остановок. Так было и с "Never Mind The Bollocks, …", первым услышанным мной альбомом Sex Pistols. Я помню всё это так, как будто это было вчера: мы долгое время просто знали названия групп, но никто из нас ни разу не слышал их, и это имя - Sex Pistols – носилось в воздухе.

После того, как я послушал этот альбом, мне безумно захотелось играть в группе. И мне было всё равно, какую музыку мы будем делать, главное было – достать собственный инструмент. Пока у меня его не было, я играл в христианской группе, выступавшей в церквах, мы играли блюз-рок. Во время репетиций я мог только сидеть рядом, слушать как они играют и пить пиво. А на концертах мне одалживали электро-пианино. В то время многие группы играли и репетировали в церквах. Церковь тогда была вне закона, и поэтому многие панк- и блюз-музыканты играли во время богослужения.

Полиция – наизлейший враг

Мой отец понимал и отчасти разделял мою эйфорию, связанную с панком, потому что в своё время он сам играл джаз. А по тем временам это было под ещё большим запретом, чем в наше время панк. Когда-то отец купил мне орган «Weltmeister». Этой штуке тогда было уже лет 20, но она по-прежнему неплохо звучала. Он обошёлся нам в 2000 марок. Это были очень-очень большие деньги по тогдашним временам, если учесть ещё, что мой отец был инженером-конструктором, 20 лет к тому времени руководил предприятием и получал в месяц 800 марок.

В 1983 я встретил Алёшу и Пауля. Практически с момента знакомства мы уже не расставались: жили, были, ездили в отпуск вместе. Мы тогда наивно считали, что если ты собрал группу, то должен проводить с ней всё время.

Репетировали мы тогда в квартире в жилом доме. Играли мы безумно громко, и это сильно напрягало соседей. У наших соседей снизу были дети, и когда они ложились спать, соседи приходили к нам и говорили: «Прекращайте играть, пожалуйста». А потом во дворе появлялся наш общий враг, полиция, и наводил ещё больше шума, чем мы.

Для панков мы не были панками

Конечно, нашу музыку нельзя было назвать шумами. Мы были кучкой дилетантов, и в наших текстах творилась полная белиберда. По мнению панков мы вообще не были панк-группой. Они никогда не воспринимали нас всерьёз: с первых наших выступлений и до самого конца. Для общественных активистов, которые были, конечно, против нас, мы были самыми что ни на есть панками. Моя мама обобщала все группы, о которых узнала от меня и называла их «музыкой готтентотов»*. Она совершенно не представляла себе, что такое Beatles и что собой представляет хеви-метал – всё это для неё называлось одним словом – Готтентоты. И, конечно, так же точно считали чиновники.

Когда мы организовали Feeling B, панк-движение уже уходило с зенита своего развития вниз. Многие группы: Planlos, L'Attentat, Wutanfall, Tapetenwechsel – к тому времени имели уже многолетний опыт борьбы с системой. Они сидели в тюрьмах за своё творчество, бежали на запад. Мы же были совершенно безобидными. Я до последнего времени не знал, что в Штази было заведено дело на меня, а когда узнал, то тут же постарался достать его себе и почитать. Сейчас покажу вам мою любимую фразу оттуда: «Гражданин Лоренц опрятен, следит за собой, он вежлив. Правда, он носит джинсы, но всегда стиранные, чистые». Представьте себе: в личном деле из Штази написано про мои джинсы. Это так мило…

Когда у нас накопилось достаточно песен, можно было отправляться в маленький тур на выходные. В каждом городке был тогда свой дом культуры, короче говоря, зал, где можно было выступить. Каждое воскресенье там устраивали танцы, и зал всегда был полон народу. В 15 часов начинали собираться, а уже через час, в 16, зал набивался битком. В 17 часов начинали выступать группы. Обычно набор выступающих был такой: сначала блюз-рок, потом панки, и в конце вечера металлисты. Любители блюза и панка всегда составляли отдельную компанию. Очень часто в панк-рок приходили именно из блюза. Со мной всё было именно так. Когда я стал панком, я обзавёлся особым костюмом для выступлений: у меня была пионерская пилотка и короткие джинсовые штанишки.

Почему я должен был платить за вход? Вы что, сумасшедшие?

Воскресные туры всегда проходили по одной и той же схеме: сходились мы рано поутру, потом пиво пили, конечно, потом все запихивались в грузовичок, затем шесть часов тряслись до места выступления и пили пиво. По приезду на место мы снова пили пиво. Потом кушали, готовили сцену и опять пили пиво. Во время выступления мы тоже пили пиво. А вот уже после него – водку… Так мы напивались до полусмерти, алкоголь на востоке был единственным общедоступным и недорогим продуктом. Мы выпивали столько, что я потом ничего не помнил. Сохранились фото с концертов, где наш вокалист Алёша, абсолютно пьяный, с микрофоном в руках, лежит прямо на сцене и спит непробудно.

Люди в зале испытывали шок, особенно если видели нас впервые. Они начинали швырять в нас кружки с пивом. Я могу их понять: у нас была уйма концертов, на которых мы успевали сыграть только первую песню, после чего наш Алёша нырял в кулисы и больше на сцену не выходил. А бывало и такое, что на нас падали плохо прикрепленные нами же декорации, а иногда, бывало, публика уходила почти сразу после нашего выхода. Мы играли ужасно, и это нас в глубине души удручало, особенно когда после выступления к нам подходили зрители и говорили: «За что я должен был платить? Вы что, с ума сошли?» Ну что мы могли на это сказать? Они были правы. Но что странно: людям был нужен этот кусочек хаоса. Наши выступления их тревожили, потому что всё остальное было слишком правильным и опрятным, чтобы тревожить, а от нас они никогда не знали, чего ожидать. Позднее на наши концерты приходили и по 1000 человек.

Честно говоря, заработать себе на достойную жизнь у нас получалось только после падения стены, да и то не очень долго. До этого денег едва хватало не на жизнь, а на существование. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, мы делали серёжки из серебрянной проволоки и продавали их. Или кто-то из нас крал простыни. Мы красили их и шили из них кофты.

Придурок из Штази делал бутербродики - мы отрывались

В конце восьмидесятых нас стали спрашивать: не хотим ли мы записаться на лейбле «Amiga». Всё это происходило перед самым развалом ГДР. Возможно, шишкам в руководстве хотелось тогда выглядеть демократичными, открытыми для нового. Как бы то ни было, мы стали первой панк-группой в ГДР, которой разрешили записать альбом. Это было очень здорово!

Мы сидели в студии, в которой сам Manfred Krug записывался. Там была команда высокопрофессиональных звукотехников. Они не совсем понимали, что нам нужно, и тогда мы притащили с собой аудиокассеты со всякой злой музыкой, вроде Laibach. Тогда-то они и поняли, что такое настоящий ритм.

В студии мы могли делать практически всё, что хотели. Мы приглашали к себе панков, которые у нас исполняли роль хора (попросту мычали), устраивали прямо в студии вечеринки, но рядом с нами всегда сидел жирный придурок из Штази и мазал себе бутерброды. А когда наступало 11 вечера, нам говорили: «Так, всё: сворачивайтесь, уходите… и свет выключите!». Вот так, по часам, писалась рок-музыка. Пришло время – уходи, и неважно: закончил ты песню или ещё нет.

Потом была эта смена политической системы. К тому времени мы, к счастью, уже обзавелись поклонниками. Их, конечно, было много, но достаточно, чтобы ради них поехать куда-то и дать концерт. Хотя на востоке мы уже никого не интересовали: всем теперь хотелось слушать и лицезреть западных музыкантов. Однажды мы рискнули выступить на западе, дело было в клубе в Нюрнберге. Туда пришли 8 человек.

После переворота всё погибло

В принципе, мы распались в одно время с "Die Skeptiker", "Sandow" и большинством других восточных панк-групп. В следующие после падения стены годы всё так и оставалось мёртвым. Со сменой политической системы, мы потеряли ориентацию, мы потеряли своего врага. Мы понимали, что если мы и будем продолжать играть весёлые песни, вроде "Die Ärzte" или "Brieftauben", мы будем никому на западе не нужны. Мы подумали, что если сделать что-то по-настоящему серьёзное и брутальное, это было бы чем-то новым для людей. По крайней мере, мы бы пощекотали людям нервы. Собственно, так и появилась идея с Rammstein. Вся эта жёсткость и грубость были для нас наиболее удачным способом остаться себе верными в музыкальном плане и противопоставить себя всему тому музыкальному мусору, который делают англоязычные группы.

На востоке, кстати, всё было не так уж плохо, жаловаться не на что. Жизнью своей мы были довольны и при социалистическом режиме. Мы были свободны делать, что хотим, мы не боялись смотреть в будущее. По-моему, всё было замечательно. Со стеной тоже всё было понятно: на ней же ясно было написано «кто совершит попытку перейти на другую сторону – будет расстрелян». По крайней мере у нас было из чего выбирать.

В молодости я стоял перед нелёгким выбором: я категорически не хотел идти служить в армию. Но по закону я был обязан, а уклонение каралось тюрьмой. Но всё-таки, я поступил как хотел, и не пошёл в армию. Из-за этого я был лишён возможности получить образование и стать врачом, как мечтал тогда. Это был мой свободный выбор. Для меня свобода – это когда у тебя есть возможность поступить так, как считаешь нужным. И на востоке это было. А сейчас с этим капитализмом вокруг столько грязи: большинство тратят время на глупости, только чтобы заработать денег. Меня это раздражает.

Мне до сегодняшнего дня очень не хватает самой ГДР. Не хватает даже больше, чем тогдашних групп.

Benjamin Maack

*Готтентоты – народность южной Африки, относящаяся к наиболее нецивилизованной части коренного населения.

//Перевод DSHF//

с http://rammstein.ru/intervyu-s-flake-dl … -2008.html

0

23

Интервью с Rammstein для журнала "Kerrang!" (23 октября, 2004 ...

23.10.04

“С согрупниками как эти ... кому нужны еще враги ?”

В глубинах последнего альбома Раммштайн таится история того, как группа, раздираемая внутренними противоречиями, победила собственных демонов и по новой научилась жить легко и весело. Мы присоединились к ним в Берлине, чтобы узреть редкий проблеск творческого сердца и души группы...

Комната с голыми стенами и лампочкой без плафона над залом для занятий каратэ. Шесть внушительных мужчин стоят вокруг, куря и разговаривая по мобильным. Они одеты как женщины - точнее, восточноберлинские женщины-полицейские - в униформы, высокие черные сапоги, с губной помадой и в париках. Сцена поначалу озадачивает. Через несколько секунд моя рука - в медвежьем рукопожатии наиболее мускулистого трансвестита. И только одна мысль бьется у меня в голове: “Боже мой, она же солистка в Раммштан!” Что-то здесь не так... Потому что солист группы, Тилль Линдеманн, не только никогда не горел желанием встрeчаться с прессой, но также, до сегоднешнего дня, он выглядел весьма мужественно.

Однако, как и все, что Рамштайн делают, к фотосессии “Керранга” они тоже готовятся предельно серьезно: они хмурятся и потеют, натягивая колготки на волосатые ноги, поправляют парики и многократно проверяют в зеркале, как сидит униформа. И когда они прерываются на то, чтобы подправить мэйк-ап, выпить кофе, послать десяток СМС и выкурить сигарету, они корректируют друг другу манеру держаться. Это выглядит странно трогательно. Раммштайн, как вы видите, развлекается. Группа, раскаты индустриального рока которой вошли в поговорку (в этих краях, по крайней мере) за их вагнерианскую стену звука и ярость мятущихся душ, на сегодняшний день скорее походит на Монти Питон, чем на Металлику.

С другой стороны, это и странным образом уместно, учитывая, что их новый альбом “Reise, Reise” (“Путешествие, путешествие”) показывает, как они расширяют горизонты отвязным, мефистофелевским юмором, экстровертным взглядом на мир и наслаждением темной стороной жизни, на которое предыдущие их вещи только намекали. Припев “Mein Teil” – “Потому что ты то, что ты ешь” - об акте каннибализма, совершенном в позапрошлом году по взаимному согласию в Германии. В “Amerika” обоюдоострый выпад против всеобщего пугала. В “Moskau” мы видим, как восточногерманский секстет отыгрывается на бывшей советской столице. Все это выглядит так, как будто группа знает, что теперь они могут делать абсолютно, что душе угодно (что в голову взбредет).

Что вызывает вопрос: “Reise, Reise” не в коем случае не легкий альбом. Он также не менее интенсивный, чем предыдущие. Просто после напряженного, мрачного и клаустрофобского “Mutter” кажется, кто кто-то взял и распахнул ставни. Рамштайн теперь глядит наружу. Ясно, что что-то произошло. Что-то их изменило. Вопрос, что?

Проще задать этот вопрос, чем ответить на него. В прошлых интервью они часто говорили в общих чертах - я хочу знать детали. То, что следует, часто напоминает полицейские отчеты. Получается картинка - кулачных драк, терапии, группы друзей, которые всегда любили и вдохновляли друг друга и учились доверять друг другу - картинка проступает очень медленно и иногда болезненно.

Запись.

Вот Тилль Линдеманн, массивный солист Раммштайн. Обычно он грубый парень, а сейчас выглядит как тюремная матрона-регбистка. Он сидит, в юбке, расставив колени. Все знают, Тилль не дает интервью. Однако, вот он, все-таки здесь.

“Когда мы записывали наш прошлый альбом “Mutter”, мы много ссорились в студии”, - рычит он, его прокуренный и пропитый голос скользит из губ, напомаженных красной Шанелью No7. “Мы ссорились из-за того, что мы все время были под давлением. В группе есть свои трения, плюс всякие обязательства - записывающая компания вложила в нас деньги. Ну и конечно, третий альбом критически важный, именно по нему люди судят, выживет ли группа. Ну и это отражалось внутри группы”.

Итак, группа была сильно напряжена благодаря “Mutter”. Поэтические воззрения Тилля Линдеманна стали более личными. Но в сторону более личного сдвинулись и взгляды остальных. И вот они столкнулись. Что-то должно было уступить, поддаться.

“Под конец мы просто не могли нормально функционировать”, - говорит Тилль, прочищая горло. “Никто не хотел уступать. И в предельной демократии, каковой является наша группа, так работать невозможно. Должна была случиться катастрофа. И она случилась”.

Клик-клик.

Запускается новая пленка. Кристоф Шнайдер наклоняется вперед, представляется. Барабанщик выглядит (и говорит) как добрая школьная учительница домашнего хозяйства для девочек, хотя и одетая как ГДРовский следователь.

“Все сошлось на “Mutter”, - вздыхает он. “Эта песня только Тилля. Очень личная песня. Впервые мы решили, что мы не хотим в этом участвовать. Все члены группы должны как бы подписаться под текстом песни, ассоциироваться с ней... и я не хотел пойти на это”.

И что произошло?

“Мы страшно поругались и не встречались несколько месяцев... И, да, кто-то заявлял что-то вроде “я не хочу больше этим заниматься”. До того, чтобы мы решили, что все кончилось, не дошло. Но это было поворотным моментом, когда мы реорганизовались”.

Итак, поворотная точка. Ответный удар.

Если послушать членов группы по отдельности, услышишь очень разные версии того, что там у них случилось. Кто-то и они не говорят, кто именно созвал кризисную встречу. Или не было никакой встречи. Дошли до рукоприкладства - говорит один. Совсем даже и не ссорились - говорит другой. Они все взяли отпуск от Раммштайн, чтобы подумать о своем будущем в группе. Никто не брал никакого отпуска. Они все были одинаково виноваты. Некоторые были более виноваты, чем другие. Но это не намеренное искажение, как ни странно - они честны. У тебя скалдывается впечатление, что каждый из них абсолютно искренен в том, как он помнит ситуацию.

Как свидетели происшествия, они все вспоминают разные вещи. Если ответы проиворечат друг другу, это оттого, что они отказываются увиливать и приспосабливать свои слова для твоего удобства, чтобы у тебя получился рассказ.

Их правда - это их правда. Как по-раммштайновски!

На чем все они сходятся, это на том, что когда они разъехались, они смогли сделать то, что удается очень немногим группам - выйти из обоймы. Увидеть себя такими, какими их видели другие. “Вот именно”, - улыбается Шнайдер. “Дистанция помогла. Мы подумали о себе, о том, что у нас есть, и пришли к одному и тому же выводу - мы хотим, чтобы группа была живой, мы не хотим распасться из-за какой-то глупой ссоры или глупого эгоизма. Оно того не стоит”.

Но несмотря на то, что они согласились, что мир лучше, когда в нем есть Раммштайн, они поняли, что что-то должно измениться. И чем больше они говорили, тем яснее понимали, что наиболее творческие элементы в группе одновременно являются и потенциально наиболее разрушительными. Им стало ясно, что гитаристы должны обуздать остальных - может быть, и сами того не осознавая.

Play/Record. Rolling.

Говорит Рихард Круспе-Бернштайн, лидер-гитарист и сегодня в униформе и с косичками. Немецкий акцент с тяжелым американским произношением. Звучит как Ларс Ульрих. Курит не переставая.

Галантно выключает телефон, когда он звонит, что происходит часто. Потому что он хочет кое в чем признаться.

“Я был... не то что ослеплен, а помешан на своем видении. Я писал все песни на своем компьютере, потом приходил и говорил: “я считаю, что это должно быть так”. Но конечно же, создание песен Раммштайн - это естественный процесс. Но мне приспичивало, и потом я раздражался... Было типа: “мы должны это записать!” - и я на самом деле не осознавал, что старался все подмять под себя. Через какое-то время я понял, что у нас в группе проблемы”.

Как понял?

“Ну, у нас была долгая встреча, и мы об этом поговорили. Типа, не радует нас это больше”.

(Выдыхает дым. Пауза) “Я не помню в деталях”.

Как ты отнесся к тому, что они были против?

“Я на самом деле не понял. И расстроился. Типа: “Я тут работал, как вол, а вы меня во всем вините! Знаете что? Я все делал правильно!” Это было одной из причин того, что я уехал из страны. Мне нужно было уехать, я не был счастлив. Я себя чувствовал как будто я сделал все, что от меня зависело, чтобы группа была в порядке, и вот тебе спасибо. Я уехал в Нью-Йорк. И постепенно до меня дошло, что было не в порядке”.

Расскажи мне, что именно ты понял?

“Я понял, что иногда группа должна ошибаться. И в нашей группе особенно каждый должен участвовать в процессе. Потому что у нас нет лидера. Я понял, что иногда надо смириться с тем, что кто-то может ошибаться... и это нормально! И что я должен расслабляться и стараться не контролировать всё постоянно - и это действительно моя проблема!”

То, что ты сейчас говоришь, звучит совершенно как то, в чем мне Пауль незадолго до того признался.

(Выдыхает дым)

То есть, вы двое были этими парнями.

“Ага.”

Та же комната. Другой гитарист. 30 минут назад. Пауль Ландерс говорит в микрофон напротив меня. Худощавый, напоминает Брайана Молко, выглядит как
студент-дизайнер. Он в платье, но пока что без косметики.

Так что же ты делал неправильно?

Он смотрит мне в глаза. Грустно улыбается. Решается и начинает говорить.

“У меня есть проблема. Мне надо бы сходить ко врачу. Я никому не доверяю. Я не знаю почему. Должно быть, что-то в моем детстве... Но факт, что я не доверяю никому, кроме себя. И это не на пользу мне, и не на пользу такой группе, как Наша”.

Но ты это осознаешь. Ты с этим борешься?

“Конечно. Иначе они давно бы меня из группы вышвырнули”.

А, ты улыбаешься. А остальные участники группы тоже могут над этим смеяться?

“Не вполне. Они все еще страдают от меня...”

Пауза. Его грустная улыбка становится веселее.

“Но они осознают, что у всех есть маленькие пунктики. С течением времени начинаешь понимать, что у всех есть свои трудные черты характера, и со временем учишься ценить их. У них у всех есть свои недостатки, но они хорошие парни”.

Ну и что, теперь у вас есть список правил? “Reise, Reise” уже звучит так, как будто какие-то вещи в группе изменились.

“Да. Мы поняли, что важно, чтобы нам было хорошо. На этом альбоме каждый делал то, что его радует. Если хочешь идти репетировать - отлично, если нет - тоже хорошо. Это наш новый рецепт. Каждый в группе делает то, что ему нравится. Делай то, что тебе нравится - и люди это услышат”.

Олли. Бас. Раз-два. Работает .

Высоченный Оливер Ридель стеснительно улыбается. Без обычной бородки, с косметикой и в парике, скрывающем бритую голову он вылитая неуклюжая
девушка-подросток, ерзающая на стуле в течение интервью, напряженно скрестив руки на груди. Он смотрит на пол. Он грызет ногти. Он объясняет, как Раммштайн вернулся к нормальному состоянию.

“Раньше было как? Если у нас в 10 утра репетиция, ты должен там быть. Теперь
скорее - приходишь, если хочешь. Приходишь не из чувства долга, а тогда, когда чувствуешь, что тебе хочется выразить себя. И мы поняли, что это работает, и таким образом из этого что-то выросло. Новый уровень доверия”.

Больше свободы для тебя как для личности?

“Да”.

Рамштайн - коварная среда для индивидуальностей. Они заявляют о своей шестичастности, едином фронте. Их фотографии представляют их как нечто единое в рамках темы, армия завоевателей, прямиком сошедшая со страниц показательной книги социалистического плаката. Один за всех и все за одного. Ты когда-нибудь в этом сомневался?

“Ну, на первом альбоме мы даже не стали называть персоналии, просто представили себя как нечто единое. Так было вплоть до “Mutter”. Там мы подписались поименно. Уже там мы хотели стать индивидуумами. Теперь мы стали”.

Эта атмосфера свободы отражается в музыке?

“Конечно. Это было большим облегчением, потому что когда кто-то высказывал свои идеи, их оказывалось как раз достаточно. Раньше все время был прессинг - нужно больше, больше идей. Это, с одной стороны, хорошо, но иногда приходилось вымучивать идеи, которые тебе на самом деле не нравились”.

Этот не такой податливый. Клавишник Флака (произносится Фла-ка), который несколько минут назад беззаботно листал номер “Керранга”, с готовностью улыбался и болтал, теперь, при включенном микрофоне - весь на страже, руки скрещены, напомаженные губы поджаты. Прямо недоверчивый ученый. Он играет роль? Он держит паузу, глядя на крутящуюся пленку. Хитро: он надеется, что она кончится.

Это “Reise”, это путешествие... это ведь путешествие Раммштайн за прошедшие три года? Побег, который вам удалось осуществить?

“Это было путешествием во времени... на самом деле – нет”.

Но Раммштайн же изменился для всех вас?

Пожимает плечами. Набирает воздуха. Чтобы... согласиться? Оттого, что раздражен? Молчит. Потом:

“Нам больше не нужно стараться делать все сразу. Когда ты молодой, тебе кажется, что ты должен сказать все что можешь в кратчайший промежуток времени. Потом начинаешь понимать, что это не нужно”.

Вот она, лазейка для меня.

Когда они сейчас все вместе, расслабленные, играющие на камеру, группа производит впечатление страннейшего набора индивидуумов, какой только можно себе представить. И тем не менее есть нечто неразделимое, истинно братское в этой компании эгоистов, книжных червей, рокеров, интеллектуалов и провокаторов.

Сейчас они согласны с Риделем, что им удалось воссоздать атмосферу “того времени”, когда они начинали. Но “Reise, Reise” свидетельствует, что то, что привело их на грань распада, в мир междоусобиц и депрессии, был их отказ двигаться назад, записать еще один “Mutter”.

“Я думаю, некоторые наши фанаты хотели бы, чтобы еще раз создали наш первый альбом”, - говорит Линдеманн. “Но если тебе этого хочется, поставь и послушай первый альбом”.

Ландерс соглашается.

“Нужно помнить, что на самом деле важно. То, что мы имеем в виду, когда говорим о том, что мы себя чувствуем, как в начале, - это что когда ты начинаешь, ты стараешься сделать все наилучшим образом, показать всем, на что ты способен. И вот ты доказал. Ты этого добился. А потом - ты борешься за совершенно другое - чтобы остаться на том же уровне успеха, чтобы не делать вещи, которых ты не хочешь делать...”

Но если члены группы боролись по-разному, то внезапное осознание того, что на самом деле важно, что важнее всяких ссор, принесло им гораздо больше, чем просто вернуть удовольствие от работы. В музыке тоже произошел прорыв.

“Тут есть две стороны”, - кивает Линдеманн. “Когда ты молод, ты полон азарта и напора, ты просто взрываешься идеями. Ты можешь вступать в серьезные сражения из-за того, что думаешь о других группах, не говоря уж о своей собственной! Но со временем напора становится меньше. С другой стороны, ты лучший... Ты больше узнал, и когда ты пишешь песню, или играешь, и ты думаешь, что уже достиг предела, ты вдруг приходишь к вещам, каких прежде никогда бы и не подумал делать.”

Деятельный Круспе-Бернштайн открыл для себя новые музыкальные горизонты, как в сольном проекте, так и в Раммштайн. Однако, сделало ли его более счастливым это открытие?

“Дело в том, что у гитаристов, особенно в нашей группе, огромное эго”, - смеется он. “По этой причине мы и выбрали эти инструменты! Поэтому мы особенно должны были учиться. Когда мы все снова собрались, я помню сидел в студии и думал, впервые за долгое время: “Дерьмо, я не знаю, что играть!” Ни один из нас не знал, что мы собираемся играть. Мы впали в своего рода ступор. Раскрепощение было исключительно важным для этого альбома, для того, как он звучит. И вдруг внезапное озарение: “Да, давайте наплюем на все! Давайте просто сделаем это, не имеет значения, если все получится странным!”

“Все странное”, на самом деле, довольно хорошее альтернативное название для парадa первоклассного гротеска в “Reise, Reise”. Тилль Линдеманн называет альбом “газетой; документом о том времени, когда мы делали это”. И если “Mein Teil” служил предупреждением того, что группа одолела своих внутренних дьяволов и готова к покорению внешнего мира, то новый сингл “Amerika” является песней, которую прежний Раммштайн никогда - ни под каким видом - не записал бы. Это один из ключевых моментов альбома - это больше, чем добрая старая насмешка (Раммштайн никогда не были столь предельно откровенными) - это признание, что группа, как любая другая европейская рок-группа, имеет странные, двойственные отношения с США.

“Американцы считают невозможным терпеть насмешки над их страной”, - улыбается Линдеманн. “Баррикады станут только выше. Среди всех людей на земле у них наименее развитое чувство юмора... Американцы должны были бы стать выше этого, но я не уверен, смогут ли они. Их культура повсеместно, но кажется они не могут разглядеть деревьев среди леса.”

Все же группа также обязана причастностью некоторых членов к музыке дядюшки Сэма.

"Когда я начинал, то был членом группы, которая играла самый настоящий американский рок-н-ролл" - говорит Круспе-Бернштайн. “И затем, когда я приехал в Америку, я понял, что для меня было бы неправильным заниматься этим! Вот, когда я заинтересовался той музыкой, что играет Раммштайн.”

И все же, для гитариста, бывшая жена которого является американкой, Соединенные Штаты оказались также местом, куда он вернулся, когда Раммштайн стали крутыми.

“Я подвергся терапии там,”- признается он. “У меня были приступы паники. Но знаете что? Я думал, что это случилось из-за группы, но это произошло из-за Нью-Йорка. Вот что ведет к смятению и панике.”

И если телевидение США предположилo, что пока что Америка не в состоянии уловить скрытой издевки в таких строчках как: “В Африку приходит Санта Клаус/А у Парижа стоит Микки Маус!”, то это, кажется, не беспокоит лириков. Потому что они ловят кайф, снова сочиняя песни.

“Теперь мы расслабились, мы смело пробуем вещи, которых никогда прежде не пробовали. Песня подобная “Америке” открывает совершенно новое измерение - это поп-песня! Это открыло для нас новую нишу с точки зрения музыки. То есть не то, чтобы мы ударились в попсу, но музыкант всегда хочет привлечь новых слушателей.”

Не только в “Америке” достигается эта уникальная двойственность.

“Mein Teil”,- говорит Линдеманн, - “это история, которую мы получили. Ведь, если бы мы сами придумали бы ту историю (скандал, попавший на первые полосы газет в 2003, гражданин Германии, Армин Майвес, искал через интернет “хорошосложенных молодых людей ... желающих быть заколытыми, приготовленными и съеденными”, затем отрезал и приготовил пенис своей жертвы, согласившейся на все доборвольно, со специями и белым вином и разделил с ним эту трапезу, а потом расчленил и съел его), то каждый сказал бы: Ох, это - Раммштайн, они преувеличивают!”

И тогда все удовольствие, что вы получаете в студии, превращается в более - шепчет это - юмористичный Раммштайн на альбоме?

“Некоторые люди говорят, что Раммштайн забавны,” - размышляет Шнайдер. “Или что в нашем творчестве много юмора. Дело в том, что мы пытаемся быть прямолинейными настолько, насколько это возможно, но иногда это заходит так далеко, что становится комичным, поворачивается своей смешной стороной. Вот, что случается, когда мы пытаемся сделать что-то очень серьезное! Мы не замечали этого прежде, но нам часто говорили об этом, и мы также оценили нашу забавную сторону. Теперь в некоторых случаях мы делаем это намеренно. Во многих наших текстах присутствует юмор...”

Он улыбается, явно смакуя ту мысль, которую собирается произнести...

“Но к сожалению, англоговорящие люди не хотят его понимать.”

Есть, как вы подозреваете, много вещей в Раммштайн, которые некоторые люди просто не воспринимают. И как вы также подозреваете, именно такой порядок вещей им нравится. Эта настойчивость быть никем кроме самих себя, сбивает ли с толку это людей или нет, является частью того, что поддерживает заинтересованность в них. Что им нравится? Им нравится Раммштайн. Как бы они назвали жанр, которому принадлежат? А-ля Раммштайн.

Hеотьемлемая загадка таится за каждым их строгим выражением лица на этих фотографиях; за каждым архивным семплом “Moskau”; за каждым поразительным видеоклипом, за их - в прямом смысле - зажигательнными концертами. Они - это они. И их исключительное внутреннее единство - вот, что теперь удерживает вместе эту уникальную группу.

Пауль называет это браком: “Только это брак между шестью людьми. Что собственно облегчает дело... Когда вы спорите, то вокруг не только безмолвие. Кто-то всегда может вступиться и помочь”.

“Нас шестеро, так что мы много разговариваем,”- говорит Линдеманн. "Иногда это напоминает мужской монастырь. Все можно высказать, и главное высказать то, что у вас на уме - прервать растущее безмолвие - даже если это выльется в настоящее столкновение, драку. Я имею в виду, что часто слышу истории о великобританских группах, где братья покалачивают друг друга каждый день, и я понимаю это. Но...”

Его отвлекает Флаке Лоренц, который спотыкаясь, освобождается от женских колготок, но его волосы все еще собраны в аккуратный пучок. Лоренц смотрит на Линдеманна.

“Да, ладно тебе. Tы даже ударить никого не сможешь в таком виде!”

Раздается, сотрясающий все вокруг, смех - спонтанный, демонстирующий любовь, великодушный и непринужденный. В конце концов, это ведь Раммштайн.

Автор: Potter M.,
"Kerrang!"

// Перeвод Painless и Bamba //
с http://rammstein.ru/intervyu-s-rammstei … -2004.html

0


Вы здесь » MusicalRoom » Интервью » Про Rammstein


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC